Я ЕСТЬ В ЭТОМ МИРЕ... НО МОГУ ЛИ Я БЫТЬ?
(взгляд на проблему человеческой экзистенции через призму детского психотравмирующего опыта)

Вынесенный в заголовок этой статьи вопрос – один из важнейших вопросов человеческой экзистенции. Недаром переживание «я-могу-быть-в-мире» австрийский психотерапевт, автор концепции экзистенциально-аналитической психотерапии Альфрид Ленгле обозначает как основу жизни, первую фундаментальную мотивацию человека.

По сути, мы отвечаем на этот вопрос всей своей жизнью, осваивая и обживая своё жизненное пространство, «укореняясь» в нём уникальным, только нам присущим способом.

Укоренённость в пространстве (физическом, психологическом, духовном), наличие индивидуальных и социальных опор дарят нам ощущение доверия к миру и к себе, вовлечённости в собственную жизнь, то есть позволяют ответить на этот фундаментальный вопрос жизни утвердительно: «Я есть, я существую! И я могу Быть, могу Делать свою жизнь!». 

Отсутствие «корней» приводит к убеждённости в несправедливости и враждебности мира, переживанию собственной беспомощности, бесперспективности, устранению из собственной жизни.

Жизненное пространство такого человека суживается, сжимается, а, в предельных случаях, – полностью схлопывается: физическое – до комнаты, из которой человек боится выходить; психологическое – буквально до точки, в которой слабо пульсирует истощённое одиночеством и тревогой, раздавленное социальными неудачами и неспособностью Быть в этом мире, экзистенциально-немощное «Я». 

Многолетний опыт работы с людьми, чьи жизненные отношения глубоко нарушены, убедил меня в том, что характерная для них утрата переживания «я-Есть-и-могу-Быть-в-этом-мире» часто связана с наличием в их детском опыте так называемой закрытой (мёртвой) зоны.
Внутри этой зоны, огороженной колючей проволокой психических защит, влачат своё существование заживо погребённые, наглухо закрытые для их осмысления и интеграции травматично-заряженные детские воспоминания и переживания. Однако, их закрытость иллюзорна. Обладая для своего носителя высокой негативной значимостью, они, подобно сильному магниту, собирают вокруг себя все его жизненные впечатления и опыты, искажая их значение и смысл и окрашивая всю жизнь мрачными красками.

Приведу в качестве примера историю жизни молодой женщины – Юлии, моей давней клиентки, запрос которой можно было бы сформулировать именно так, как звучит заголовок этой статьи (она ознакомлена с материалом этой статьи и дала своё личное разрешение на эту публикацию). 
На момент обращения ко мне ей было 32 года, образование – высшее экономическое, не замужем. Приведённая «История жизни» была написана ею лично на начальном этапе нашей работы с ней (NB! – создание различных историй, как устное, так и письменное, и последующая работа с ними относится к категории нарративных техник, которые часто используются в консультативной и психотерапевтической практике). Вот её история.

«В детстве, по рассказам мамы, я была любопытной и мыслящей девочкой: в сказках любила находить несоответствия и доказывать, что так не может быть… 
Сейчас я знаю, что ТАК может быть, что несоответствие – основа отношений между людьми, только «несоответствия» все предпочитают скрывать от окружающих, выставляя напоказ совсем другое. Помню, в детском садике очень хотелось в школу, хотя была на год младше других. Стремилась к новому. Вообще, это время вспоминаю как безмятежное, лёгкое. Сейчас думаю, что так всё и было. Хотя, может быть, детская память вычеркнула всё плохое?
«Плохое» началось в школе. Помню бессонные ночи из-за скандалов отца, помню, как неоднократно маме приходилось замазывать свои синяки, чтобы соседи ничего не заметили, как не раз и не два убегали мы с мамой в ночь, в неизвестность, полуодетые, потому что мама в очередной раз сделала что-то «не так», «провинилась». Помню свои отбитые сине-чёрные ногти на обеих руках: в одной из очередных драк, когда отец схватил с пола мамины туфли на шпильках и начал бить её этими туфлями (прямо шпильками!) по голове, я бросилась на защиту…Закрывала мамину голову изо всех сил своими руками, пыталась защитить её от ударов, а отец, словно обезумев, продолжал бить… Ногти долго слезали, и пальцы мои стали после этого такие уродливые, что привычка прятать руки осталась со мной на всю жизнь.

Помню, как наутро отец просил прощения и сам пошёл со мной в школу, чтобы рассказать учительнице, «как неловко я закрыла тяжёлую крышку пианино, отбив себе пальцы»…

Был самый конец учебного года (я тогда заканчивала 3 класс), и в этот день мы должны были писать годовой диктант, поэтому пропускать уроки было нельзя. Все мои пальцы были заклеены пластырем, мне было очень стыдно от того, что я стала свидетельницей отцовского вранья и участницей этой омерзительной семейной тайны, к тому же, было больно и неудобно писать, и, видимо, от этого диктант я написала очень плохо, чем вызвала новый приступ гнева у отца.
Может показаться странным, но оскорбления и унижения отца, достававшиеся сначала – маме, а лет с восьми уже и мне, заставляли меня в детстве быть «идеальной», чтобы доказать ему, что он ошибается, что я «не плохая». Из кожи вон лезла, чтобы это доказать. С этой же целью поступила в институт на тот факультет, который выбрал отец. Гораздо позже поняла, что выбрала не ту профессию, что живу чужой, совсем чужой жизнью.

Вообще, детство, особенно подростковый возраст, вспоминаются странно. Не знаю, почему, приходит образ ореха с очень твёрдой скорлупой и гнилостью внутри. Там, внутри ореха, в маленьком, замкнутом пространстве, пробиться из которого наружу – невозможно, очень скрыто от внешнего мира течёт жизнь моей семьи. Там, внутри ореха, – страх, стыд, постоянное чувство вины, и беспомощности, там скандалы, оскорбления, драки; оттуда очень хочется вырваться наружу, вдохнуть другого воздуха… Но и наружный мир – непонятный, пугающий, в нём стыдно быть естественной, в нём стыдно попросить о помощи, в нём нужно притворяться, что всё хорошо, что всё – как у всех, нужно осторожничать и лгать. И я осторожничала и лгала, лгала друзьям, учителям, покрывала отцовские бесчинства – да и кто бы поверил, что такой «уважаемый» человек (отец занимал очень крупную должность на химкомбинате) превратил в кошмар жизнь своей семьи. Все свои мысли, все чувства я хранила в дневнике, который прятала от отца (слишком уж много откровений О НЁМ было на его страницах). 

Наверное, именно моя жизненная история сделала меня такой, какая я сейчас: ничему и никому не доверяющей, боящейся самой себя. Стоит только познакомиться с кем-то из мужчин, наваливается страх: а что, если всё повторится, если я снова окажусь в такой вот скорлупе? Впрочем, и сейчас моя жизнь похожа на тот орех – внутри – тревога и страх, а снаружи – пугающий мир…
Да ещё это вечное стремление быть «идеальной»…оно просто изматывает меня. Я чувствую, что я всем вру – не словами, нет, а своим поведением – показываю себя не такой, какая я на самом деле – словно играю какую-то роль, от которой страшно устала… Иногда мне кажется, что ко мне намертво приросла надетая давным-давно маска – маска хорошей, правильной девочки из хорошей, правильной семьи. Очень хочется её сорвать – но страшно, что под маской окажется изуродованное чужой ролью и чужой жизнью, отвратительное, лживое лицо.. А может быть, и не будет там никакого лица? Может быть, под маской – просто пустота? Чёрная и страшная?
Последнее время всё тяжелее стало скрывать свои комплексы, раздражение, злость и дикую усталость – их стало так много, что иногда мне кажется, что я могу «взорваться» и в один момент расколоть свой давно прогнивший орех. Но тогда разрушиться всё, что я так долго создавала. Мне очень страшно. Знаю, что так не должно быть, что, наверное, можно жить как-то по-другому. Но как?».

Очень больно читать эти строки даже по прошествии многих лет. Ведь переживания человека, отчуждённого от собственной жизни, утратившего ощущение «я могу БЫТЬ в этом мире» наполнены сильной душевной болью. И очень труден в таких случаях поворот к себе, к своей жизни.
Так было и с Юлией. Нам понадобилось более 20 встреч, чтобы она смогла осуществить такой экзистенциальный поворот и ожить для жизни. Для этого ей нужно было пройти через боль возвращённой экзистенции и открытие для себя уникальных смыслов своего экзистенциального опыта. Нужно было снять безжизненную маску, которую она так долго носила, защищаясь от собственной жизни, и всмотреться в своё настоящее «лицо», и увидеть его. А ещё нужно было проделать трудную и очень важную работу для того, чтобы его принять и ощутить СВОИМ; и не менее трудную и важную – для того, чтобы провести «инвентаризацию» своих жизненных «опор»: отбросить те, которые, хотя и дают ощущение устойчивости, но мешают идти вперёд, и отыскать новые, дающие уверенность и лёгкость передвижения.

Всё это позволило Юлии посмотреть на окружающий мир новыми глазами и увидеть его сквозь призму собственного обновления. Увидеть и удивиться. Ведь только так рождается прекрасное и очень мощное по силе своей витальности ощущение: «Я ЕСТЬ. И Я МОГУ БЫТЬ В ЭТОМ МИРЕ!»

История жизни Юлии очень хорошо отражает внутреннюю картину разрыва с собственной жизнью человека, чьё детство было отравлено психотравмирующими отношениями, источником которых является родительская семья. Такие психотравмы способствуют возникновению множественных нарушений сознания, формированию дезадаптивных совладающих паттернов поведения и деструктивных жизненных стратегий.
Стыд, отчаяние и беспомощность, испытываемые такими людьми, приводят к окончательной утрате ими и без того зыбкого доверия к миру (прежде всего, миру человеческих взаимоотношений), к утрате веры в себя и ощущения ценности жизни. Эти утраты мешают обретению силы и активности реального «Я» и порождают потребности, призванные компенсировать возникшее ощущение собственной слабости и беспомощности.
В результате происходит постепенное отчуждение человека от самого себя, отдаление от своих настоящих чувств и желаний. Он словно обезличивается, в результате таким же безличным становится и его отношение к миру и окружающим людям. Чтобы избежать катастрофы осмеяния и отвержения социумом, такой человек надевает маску. Это и есть отказ от себя настоящего, вынесение себе приговора: «Я не могу БЫТЬ в этом мире», погружение в пучину одиночества и отчаяния.

У талантливого японского писателя Акутагавы Рюноскэ есть новелла «Ад одиночества». В ней рассказывается о бывшем монахе, настоятеле дзэнского храма, по имени Дзэнтё, сбившемся с праведного пути, погрязшем в пороке, ставшем постоянным посетителем публичного дома. Общаясь со случайным прохожим, монах объясняет произошедшую с ним метаморфозу бегством от невыносимой муки ада одиночества, в который он попал. Он рассказывает о том, что, согласно буддийским верованиям, существует три круга ада: два из них (дальний ад и ближний ад) располагаются в «преисподней», то есть «под тем миром, в котором обитает всё живое» - туда человек может попасть в наказание за плохую жизнь уже после её завершения. И только один круг – ад одиночества – располагается вокруг человека живущего, совсем рядом с ним, хотя он и не подозревает об этом. Это – ад при жизни, внутри жизни, ловушка, выставленная для того, чтобы показать человеку, что его жизненная энергия уходит не туда, что он находится в разладе с собой и собственной жизнью и поэтому не может наполнять её чем-то действительно важным. Он попадает в этот круг ада тогда, когда утрачивает осознанность и смысл. Это может случиться с каждым, и даже с монахом, когда его сердце становится «мертвым». 

Очень глубокая новелла. Особенно, если принять во внимание, что сам её автор – Акутагава Рюноскэ – оказался пойманным в эту ловушку и так и не смог выбраться из неё, не смог найти для себя то важное, что оживило бы его сердце, наполнило его жизнь смыслом: он покончил жизнь самоубийством в 35 лет, в самом, казалось бы, расцвете жизни и литературного таланта.
В ключе поднятой в данной статье проблематики приведу несколько любопытных фактов из его детства: Рюноскэ родился, когда его отцу было 42, а матери 33 года. Японские обычаи таковы, что если ребёнок рождается у родителей, которым уже за тридцать, это – плохая примета как для ребёнка, так и для всей семьи. Поэтому родители не стали афишировать рождение сына, объявив соседям, что его им подкинули, после чего отдали его на воспитание родственнице (старшей сестре матери, у которой не было своих детей). Через какое-то время он оказался в семье других родственников (материного дяди), которые его усыновили. А в родительской семье произошёл целый ряд драматических событий: умерла старшая сестра Рюноскэ, на этой почве тяжело заболела и сошла с ума его мать…
Кто знает, может быть его литературная деятельность была всего лишь «маской», под которой скрывалось полное тревоги и отчаяния лицо ребёнка, от которого отказались собственные родители, вынужденного доказывать своё право на существование, но так и не встретившегося с собой – настоящим, так и не сумевшего сказать себе «Я - есть! И я МОГУ БЫТЬ!»?